Вместе с ним притащилась вечно беременная серая кошка, жившая в нашем подвале.

Предки кошки были породистыми голубыми тварями из храма Исет, а эта была плодом любви священной храмовой кошки с каким-то безродным полосатым сердцеедом.

Каждые два месяца Плод Любви исправно наводняла двор маленькими плодами своей любви. Любила она много и разнообразно. Что, естественно, отражалось на плодах.

Детина выпихнул кошку, незлобиво поддев ее ногой под брюхо, и захлопнул дверь.

– Давай, – сказал я, слабо барахтаясь на диване.

Он подал мне таблетку, растворив ее в воде. Таблетка шипела и плясала. У нее был мрачный, средневековый вид. Именно так травили королей в одном историко-приключенческом сериале.

Я выпил, отдал стакан и лег, закрыв глаза, – ждать, пока полегчает. Детина громоздился надо мной.

Я открыл глаза.

– Слушай, – сказал я детине, – а кто ты такой? А?..

Вот тут и открылась страшная правда.

– Ваш раб, господин, – сказал детина.

– У меня нет рабов, – сказал я. – У меня принципиально не может быть рабов. Я аболиционист.

– Ваша высокочтимая матушка так и говорила – ну, этому, на бирже… Как их? Агенту, – поведал детина. – Мол, мой сын против рабства, но хочу сделать ему подарок… От материнского подарка, мол, не откажется… У него, мол, – ну, у вас то есть, – в квартире не хватает хозяйской руки…

Так. У меня в квартире не хватает хозяйской руки. Поэтому мне не позволили жениться, а вместо того подсунули чужого человека, чтобы он сделался этой самой хозяйской рукой в моем доме… Подсунули, пользуясь моей сегодняшней слабостью. В другой день я просто спустил бы его с лестницы. А сегодня я мог только одно: расслабленно стонать.

Естественно, я сразу же возненавидел своего раба.

Все в нем было противное. И брови эти его широкие, блестящие, будто маслом намазанные. И щетина над губой. И ямка в пухлом подбородке.

– Уйди, – сказал я.